Мы прекрасно осознаем, что наше понимание начинается там, где кончает автор, и нам хотелось бы получить от него ответы, но он способен лишь возбудить в нас желания и притом одним-единственным способом -- показать нам высшую красоту, которую он сам сумел достичь лишь последним усилием в своем искусстве. Но по странному и в то же время провиденциальному закону оптики умов (который означает, быть может, истинную невозможность получить от кого-либо, а только добывать ее самому), то, что является предметом понимания ума, служит для нас лишь началом, и поэтому нам кажется -- когда автор уже все выразил, он почти ничего так и не сказал нам. Дни с книгами. "Подражания и Разное" (V, 176).
[Все цитаты даются по первому изданию Pleiade. Тома I II и III содержат: "В поисках утраченного времени" (editions Clarac et Ferre. 1954), том TV: "Забавы и дни" и "Жан Сантейль", том V. "Подражания и Разное", "Против Сент-Бева" и "Хроники".]
I
Последующие заметки принадлежат ни прустоману, ни даже "прустофилу", но всего лишь простому читателю, интересующемуся психоанализом и поэтому привлеченному таким произведением, в котором, по давно усгановившемуся мнению, автор, совершенно не зная Фрейда, отдал дань интегральному анализу человеческих побуждений. После перечитывания (хотя и с перерывами) "Поисков" вполне очевидно выявились две веши. Во-первых, роман Пруста -- это действительно интеллектуальный подвиг, беспрецедентный протест против умственного легкомыслия. Эпизод с магдалинкой, представленный, можно думать, самим Прустом как невольное подчинение потоку воспоминаний, является также и полнейшим переворотом в его стремлениях.
"Я отставляю чашку и вопрошаю свой ум. Именно он должен найти истину. Но как? <...> ведь он ищет единения с той неизвестной страной, где должен искать и где ему ничем не поможет весь его багаж. Искать? Но не только -- еще и творить. Ведь перед ним нечто, еще не возникшее, и только он сам может дать ему жизнь и вывести на свет" (I, 45).
Рассказчик многократно, но напрасно пытается героическими усилиями вырвать из небытия некое воспоминание.
"И всякий раз та боязнь, которая отвращает нас от всякого трудного и важного дела, советовала мне оставить все это, пить свой чай, просто вспоминать сегодняшние заботы и думать о завтрашнем дне, на что не требуется никаких особых усилий" (I, 46).
Вспоминается, в какую экзальтацию впадает молодой человек, видя в морском приливе отражение черепичной крыши, и как ему печально ощущать, что он не в состоянии логично осознавать это чувство.
"Возбудившись и размахивая своим закрытым зонтиком, я закричал: "Черт, черт, черт, черт?" и в то же время чувствовал, что не нужны эти никчемные слова, и я должен лишь постараться понять свое восхищение" (I, 155).
Далее рассказчик говорит о своем внимании вообще ко всем предметам, как будто они могут приоткрываться и показать ему то, для чего они служат лишь закрывающим "колпаком". Слушая колокола Мартинвиля, он упрекает себя за преступную рассеянность.
"Я чувствовал, что не осознаю всю глубину моего ощущения" (I, 180).
Но даже если в случае магдалинки или камней возле особняка Германтов первоначальный толчок представляется безвозмездным, почти божественным даром, несомненно и то, что лишь строгая аскеза, длительное воздержание ума, тот "жестокий труд самоуглубления", на который оказались неспособны "девственники Искусства" (III, 892), позволяют воспринимать неизреченное. Кроме того, если не проявлено достаточно воли для достижения цели, последняя начинает ускользать. У рассказчика был горький опыт подобной неудачи во время эпизода с тремя деревьями, промелькнувшими неподалеку от Баальбека и сохранившими свою тайну, поскольку у него не хватило сил для ее постижения.
"Мне было грустно, словно я потерял друга или умер сам, грустно отвергать смерть или не познать Бога" (I, 719).
Следовало бы извиниться за эти слишком известные цитаты, если бы легенда столь упорно не цеплялась за образ Пруста-импрессиониста, пассивно подчиняющегося велению памяти, пассивно воспринимающего неясное прошлое, одним словом, Пруста-декадента. Her ничего более несправедливого, нежели эта легенда, ничего более дерзостно-революционного, чем подобное желание погрузиться в воспоминания, что не требует усилий, но как в горнило, где отделенный от нас годами рутинных дел и беззаботности выплавляется неизвестный даже нам самим, а следовательно, и ужасный наш собственный образ. Манера Пруста вопрошать прошлое, его решение пуститься на подобную авантюру и сопровождающие ее страдания, принесшие ему освобождение, -- все это заставляет вспомнить о тех трудах Фрейда приблизительно того же времени, которые он предпринимал сначала с самим собой, а потом и со своими пациентами.
"Впечатления, подобные тем, которые я пытался удержать, не могли не исчезнуть при непосредственном соприкосновении с наслаждениями, неспособными, однако, породить их. Единственный способ получить устойчивые ощущения заключается в большем погружении туда, где они были, то есть в себя самого, и прояснить их во всей глубине" (III, 877). а также:
Владислав Софронов-Антомони Путеводитель по сегодня
Арсен Меликян EZRA POUND
Екатерина Деготь о Сорокине. Рецепт деконструкции.
Павел Пепперштейн Тело, текст, препарат (наши колонии в мозгу)
Оксана Тимофеева. Черные Кони.
Татьяна Тягунова. Рыжая борода и атласные ягодицы: мир без Другого или утверждение случайности?
Жиль Делез. Литература и жизнь.
Поль де Ман. Критика и кризис.
Л. М. Ермакова. Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности.
Вальтер Беньямин. К портрету Пруста.
Валерий Подорога. Белая стена - черная дыра.
Александр Сарна. Жест Бердяева: кинетика смысла («дистанция власти» в межличностной коммуникации)
Другие, не столь длинные цитаты из "Поисков" поразительно напоминают цели и ограничения фрейдовского анамнеза. Например, каждый раз, когда Пруст в точном соответствии с такой же археологической метафорой, столь милой сердцу Фрейда, утверждает, что исследование самого себя можно уподобить скорее раскопкам, чем путешествию. Отсюда и недоверие к дружеским отношениям, которые только отвлекают от цели.
"Можно проговорить всю жизнь, лишь бесконечно повторяя сиюминутную пустоту, но движение мысли при одиночном труде артистического творчества происходит вглубь, в том единственном направлении, которое не затворено для нас и где мы можем идти вперед, хотя и с большими усилиями, к достижению истины" (I, 907).
И чтобы отвести то возражение, согласно которому часы, проведенные с друзьями, представляют собой драгоценный дар, Пруст резко отвечает:
"Мы ведь не те дома, к которым, можно пристроить снаружи еще и камни, но подобны деревьям, вытягивающим для листвы соки из своего ствола" (I, 907).
Известно внимание рассказчика в "Поисках" к сновидениям или, как он определяет это для самого себя, попытка применения фрейдистской теории смещения и амальгамы в снах. Однако и здесь начинают возникать сомнения, ибо метафора, использованная для указания на важность жизни во сне, заимствована уже не у дерева, а у моря: горизонтальный образ заменяет образ глубины.
"Невозможно правильно описать человеческую жизнь, если не предоставить ей возможности окунаться в сон и там ночь за ночью плавать, омываемой им подобно полуострову в море" (II, 85).
Ни в коем случае нельзя пренебрегать проблемой метафоры. Если я и был разочарован той страницей, где Пруст, заявив, что "ребенок формируется отцом и матерью", описывает смесь и борьбу отцовского и материнского начал у Жильбера Свана, то меня не устраивает лишь то, что он ограничивается слишком поверхностными наблюдениями, вместо того чтобы задаться вопросом: в результате каких процессов самосознания и противопоставления этот самый Жильбер мог быть сформирован по подобию родителей или же вопреки им. Прусту часто кажется, будто человек состоит из двух частей -- наследственной, семейной, образовательной, за которую он не ответственен, и той, которая возникла благодаря его работе над самим собой, и именно по ней следует судить о нем. У автора "Поисков" это основополагающее различие для разделения всего человечества на снобов и творцов. Снобы восхищаются независимостью личности у других, творцы же признают лишь ценность тех дел, которые заставляют углубиться в свое внутреннее "я" и самому создать себя. Сразу же видно все неудобство подобного разделения. Альтернатива между врожденным "я" и тем, которое возникло в результате нашей личной борьбы, не оставляет, по всей видимости, никакого места для незаметного труда подсознательных порывов, которых нет еще в готовом виде при рождении, как безвозмездно и пассивно принимаемой наследственности, но которое все-таки нельзя отнести и на счет личных усилий и заслуг. Кроме того, в конце фрагмента о родителях Жильбера те, кто знаком с Фрейдом, поймут все значение прустовского анализа, прочтя о беспокойстве Свана чрезмерной любовью к нему дочери. Если другой будущий отец, родившийся бы через двадцать пять лет, боялся бы в этом случае "фиксации", Пруст говорит о "беспокойстве за будущее того существа, которое наследует нам, если мы видим слишком страстную нежность" (I, 567). Вряд ли может быть более полное недоразумение. Конечно, было бы абсурдно и смешно обвинять Пруста в "отставании" от той науки, которой он совершенно не знал. В равной мере наивно считать психоанализ абсолютной наукой, пробным камнем истины. Его теории, понятия и методы уже менялись и будут меняться дальше, но порожденное Фрейдом движение представляется абсолютно необратимым. И если еще возможен "прогресс" в познании человека, то лишь в той мере, насколько оно будет рассеивать мрак его предыстории. А для Пруста, еще менее, чем для кого-либо другого, нет такой психологической истины, которая была бы уже найдена и лежала вполне готовой для раскрытия, наподобие статуи с не снятым еще покрывалом. Но можно согласиться, что взыскующий истину романист должен не блуждать вокруг да около своих персонажей, а заглядывать в самый низ, до самого цокольного основания. После резкого осуждения россказней о прустовском гедонизме следует непременно признать, что аналитический интегрализм не является сильной стороной "Поисков". Эта достойная восхищения смелость, эти героические усилия, которые поражают не ожидавшего ничего подобного читателя, при повторении, хотя и не менее блестящем, заставляют его увидеть здесь отнюдь не инструмент исследования, но прямую его противоположность: средство, позволившее Прусту спрятать под исчерпывающими как будто разъяснениями скрытые побудительные причины болезней, неврозов и пороков. При всей своей огромности, "Поиски" -- это не альпийский массив, а полярный айсберг, в котором все сказанное скрывает под собой значительно более важное, тайное, и таким образом возникает иллюзия понимания человека именно на тех страницах, где он все время ускользает от нас......
Далее на http://photounion.by/klinamen/read11.html
